Пикник на краю одиночества - Алла Дубинская

– Да что он меня ищет? Зачем?

– Что ты кричишь?! Ненормальная, – осадил он меня. – Ищет, потому что ты тоже теперь в его стаде. Я же тебе объяснял. Ты все равно его встретишь рано или поздно. Но, по-моему, в твоем случае, лучше поздно.

– Ты же говорил, что он сам выбирает время встречи. Если так, то и спасаться бессмысленно, – возразила я.

– Не говорил, а предполагал. Это мое предположение. И насчет пастыря это все до чего я додумался. Ты не удивляйся, когда услышишь другие версии. Ты же догадываешься, наверное, что нет в мире таких вещей, понятий, которые абсолютно верно толкуются.

– Наверное. Я уже ничего не знаю. Ни в чем не уверена. Ты мне все мозги запудрил, – безнадежно отозвалась я.

– Ха, «все мозги разбил на части, все извилины заплел»! – смеясь, продекламировал он. – Неплохо сказано?! Где-то я слышал?

– Это Высоцкий, – изумилась я.

Сейчас я уже настолько прониклась безумием положения, в котором очутилась, что процитированные моим собеседником строчки показались мне нежданно возникшим напоминании о полузабытом нормальном существовании.

– Ну, конечно, – поддержал парень. – Опять же, моя мать его любила. С утра, помню, поставит и слушает. Особенно, когда ей совсем плохо было. Да, кстати, чтобы ты знала, меня зовут Скио Либеллус. А то возникнут там подозрения, мать, а не знает, как зовут.

– Постой, постой, – в первый раз за этот вечер я рассмеялась. – Как, как? Да я в век не запомню.

– Глупости, – спокойно возразил мой собеседник. – Обычное имя. Латинское. Если ты латынь проходила, должна сообразить. S-c-i-o L-i-b-e-l-l-i3, – продиктовал он мне по буквам. Тебя же не удивляют другие латинские или греческие имена, Филипп или Александр, к примеру.

– Это-то да. Но у тебя то, это что? Имя и фамилия? – неуверенно переспросила я.

– Ну, мама, я просто не знаю, на тебя, – рассердился парень. – Какое имя и фамилия?! Просто имя. С какого конца хочешь, с такого и зови. Могу даже подсказать. Обычно все меня зовут Скио. Только девушки, которым нравлюсь, выпендриваются и зовут Либеллусом.

– Господи, кто же тебя так придумал назвать? – изумилась я. – Мать или отец? И где твой отец, если мать умерла?

– Отец в Москве живет. Я раньше ходил к нему в шахматы играть. Сейчас, как понимаешь, возможность отпала. Хватит вопросов, пошли.

Я бросила мобильник, который все еще был у меня в руке, в сумочку и поплелась за ним. Через несколько шагов мой страх принял материальную форму. Мы подошли к зданию. Вблизи, со стороны входа оно оказалось совсем проржавевшим. По крайней мере, ворота, по которым вверх-вниз скользил фонарик Скио, пока он рылся в рюкзаке. Достал оттуда какой-то длинный ключ или отмычку и подошел к воротам. Створки были огромные во всю высоту и ширину фасада этого странного строения. Я даже глаза зажмурила, представив, как, открываясь, они сейчас заскрипят. Но я услышала совсем слабый скрип, как от калитки в деревне, и открыла глаза.

– Ты чего уже спишь? Мама, – обернулся ко мне парень. – Не отсвечивай, проходи в апартаменты. Не стесняйся, – подбодрил меня и юркнул в маленькую дверь, вырезанную, по-видимому, в замкнутых намертво воротах.

Я быстро скользнула за ним. На мгновение увидела звездное небо за собой. Странно, что я до этого его не замечала. Скио просунул передо мной руку и, нажав на дверь локтем, затворил ее.

Глава третья

Когда я повернулась, то увидела совсем не то, что ожидала. Я рассчитывала найти внутри строения, по крайней мере, что-то вроде помойки. Первое, что меня поразило, помещение довольно хорошо освещалось. Отсюда оно представлялось ничуть не меньше, а возможно даже внушительнее, чем снаружи и походило на гигантский коровник. С двух сторон, по стенам все пространство его делилось на отсеки, а посередине оставалось свободным, образуя нечто вроде коридора. Только все это и камеры по стенам и открытое пространство посередине показалось мне слишком большим для содержания здесь коров, больше пригодным для животных покрупнее, даже не могу придумать каких. Здесь было относительно чисто, насколько вообще может быть чисто на скотном дворе. Пока я стояла и разглядывала «окрестности», к нам потянулись люди. Они, не спеша, любопытствуя, выходили из своих отсеков-загонов и, подходя поближе, останавливались на некотором расстоянии. У меня по спине прошла волна ужаса и отвращения. Похоже, они, действительно, здесь жили. Напротив нас полукругом, словно в выставочном зале, выстроилась компания из нескольких человек. Мой спутник все это время занимался какими-то своими делами, рылся и перекладывал что-то в твоем рюкзаке. Странное дело, но я никак не могла запомнить лица напротив, даже задержаться на каком-то из них глазами. То ли от страха, то ли от неожиданности их появления. Пока я, молча, стояла в нерешительности, от группы напротив отделился старичок и проковылял к нам. В первый момент я обратила внимание лишь на его трость опрятную такую красного дерева. Она явно шла в противоречие с его костюмом. На старике был какой-то обтрепанный пиджак асфальтового цвета с засаленными бортами и темные не то черного, не то темно-коричневого цвета брюки и совсем не по сезону обутые на босую ногу сандалии. Он приблизился к нам и как-то уж очень церемонно наклонился к Скио, протягивая ему руку.

– А Гередэ4, – тот разогнулся и пожал протянутую руку.

Я заметила, что при этом он брезгливо поморщился.

– Да. Филипп Гередэ, – вдруг старик обратился ко мне: – Представляюсь сам по необходимости. Поскольку наш общий друг не удосужился этого сделать.

– Да брось ты, Гередэ! – раздраженно прервал его Скио. – Хватит церемоний. Это моя мать, если тебе так уж интересно.

– Да? Вот вы слышите?! – вдруг пафосно возгласил старик, обращаясь к группе напротив. – Слышите? Старик Гередэ не такой уж псих как можно было бы подумать.

По рядам собравшихся пробежал шорох.

– Да, – грозно продолжал он. – И я знаю, что многие так думали. Но ведь я оказался прав.

Скио устремился было мимо него, но старик выставил вперед руку и задержал его.

– Я всегда говорил, что вера творит чудеса. И вот, взгляните, – он сделал театральный жест в мою сторону, отчего у меня мурашки побежали по спине. – Мальчик страдал, но он верил. И вот он нашел свою мать.

Ряды зрителей опять зашелестели, тихо переговариваясь. Мой спутник, похоже, потерял терпение.

– Прекрати этот цирк, Гередэ! – почти заорал он на старика. – Ты всех уже достал этой чушью! Моя мать устала и хочет спать. И ты иди к себе, пока тебя опять тут кто-нибудь не обидел, – он наклонился к старику и добавил уже спокойно: – Не нарывайся на неприятности, чтобы не пришлось опять хныкать. Я не приду утирать тебе слезы ночью.

После своего эмоционального всплеска Скио повернулся ко мне, взял за руку и решительно направился вперед по коридору мимо примолкшего старика. Ряды зрителей расступились перед нами. И в этот момент ко мне пришло ощущение, которое иногда появлялось и в моей прежней, нормальной жизни. Ощущение, будто все окружающее меня не более чем декорация. Эти люди, лиц которых я так и не смогла запомнить – марионетки, место, где мы находимся – картонный домик и все вокруг – странная игра, в которую я попала и где ничего не может быть по-настоящему. Мы прошли, словно сквозь строй, через толпу людей и, миновав по коридору несколько отсеков так быстро, что я не успела их рассмотреть, остановились у одного из них. Вернее, перед деревянными ставнями каким-то образом приделанными к бетонным стенкам, по всей видимости, заменяющими дверь. Скио отпустил мою руку и, немного порывшись в твоем рюкзаке, достал оттуда уже знакомую мне отмычку, которой он, похоже, открывал здесь все двери. Я огляделась по сторонам и заметила, что другие отсеки были или вовсе открыты, или занавешены какими-то тряпками-шторами. Скио приметил мое движение.

– Да, тут многие не запираются. Живут так, словно завтра уйдут отсюда. А я как-то не испытываю кайфа от жизни напоказ.

Он открыл створки, и я вошла вслед за ним. В его жилище было сумрачно. Я подняла голову и увидела, что он деревянными досками нарастил себе потолок. Скио нагнулся куда-то в полутьму и щелкнул выключателем. Помещение осветилось тусклым электрическим светом. Наверное, у меня на лице было написано удивление, потому что он пояснил:

– Я тут приспособился к общему генератору. Ты вообще привыкай, мамочка. Мы тут живем изолированно, но что-то воруем у цивилизации. Уйти отсюда нельзя, а воровать можно. Не стесняйся, располагайся как хочешь.

Я осмотрелась. Помещение было довольно просторным, метров двенадцать, наверное. Я так решила, потому что оно мне напомнило комнату моей сестры в общежитии. Только здесь мебели было мало. Если то, что я видела, вообще можно было так назвать. У левой стены стояло что-то вроде деревянного топчана, укрытого сверху непонятно откуда взявшимся матрацем. Но я вспомнила, за каким занятием застала своего знакомого, когда мы встретились, и перестала удивляться. У стены напротив был сконструирован стол из ящиков, в каких хранят овощи. Над столом было нарисовано окно, которого здесь явно не хватало, со шторами по бокам. Довольно искусно. Я улыбнулась находчивости своего приятеля. У правой стены пристроено несколько ящиков, того же рода, из которых был сделан стол, только здесь в них хранились какие-то книги, журналы с изляпаными обложками и желтыми страницами, такими же желтыми как газеты на полу. На газетах лежали всякие детали и разрозненные части планера. Рядом с крыльями на попа был поставлен ящик, очевидно служивший стулом.